Его самая известная книга «Еврейские гаучо» уже в самом названии заключает все парадоксы, сопровождавшие его на протяжении всей жизни: реальный и воображаемый мир гаучо, двойная принадлежность, иудаизм первых иммигрантов конца XIX века. Через 75 лет после его смерти Марио Голобофф возрождает его образ и связывает его с литературными дебатами о гаучо – от Эрнандеса, Лугонеса и Гиральдеса до Борхеса и самого Герчунова.
Как и Роберто Арльт почти за десять лет до этого, Альберто Герчунов рухнул на улице Буэнос-Айреса. Тот, великий мастер, упал после репетиции в Театре дель Пуэбло; этот, выдающийся рассказчик и такой же самоучка, как и он, – на углу улиц Сан-Мартин и Сармиенто, в один из летних четвергов марта 1950 года.
Первое, что можно сказать, хотя это может показаться очевидным или излишним, – Герчунов был глубоко и искренне аргентинским писателем. Прибыв в Аргентину совсем маленьким из украинского региона, он жил и вырос здесь с пятилетнего возраста: сначала в еврейской колонии Мозесвиль в Энтре-Риос, а затем в Буэнос-Айресе. Он впитал в себя всю историю и культуру Аргентины, и позже его тексты стали неотъемлемой частью латиноамериканской литературы благодаря своему широкому описательному размаху, созданию ярких персонажей, поэтическому синтезу и языку. Они соответствуют лучшим реалистическим традициям аргентинской литературы.

Поэтому главное произведение Герчунова «Еврейские гаучо» читается до сих пор, как и любое другое реалистическое повествование, как текст, отражающий правду о еврейской иммиграции, ее огромные проблемы, достижения и процесс интеграции европейских, азиатских и африканских евреев в аргентинское общество. В «библейскую землю обетованную», которую автор и его родители привезли в своих головах из гонимой царской России.
Произведение воспринимается скорее как социологический, возможно, антропологический, исторический, философский и даже политический труд, но мало как литературный материал, в котором больше творения и вымысла, чем предполагается, больше фантазии и мифотворчества, чем отражения так называемой реальности. Достаточно начать с самого названия и первого слова этой пары, почти оксюморона. Какое однозначное значение имеет это «гаучо» в названии? Какая у него реальность, кроме литературной?

Гаучо входит в легенду

Тема гаучо обширна и проходит через всю аргентинскую литературу – от категорических утверждений о его вездесущности до шутки Маседонио Фернандеса о том, что этот персонаж – не что иное, как «вымысел поэтов, чтобы развлекать лошадей на ранчо».
С другой стороны, история страны размывает этот образ: хотя слово «гаучо» действительно упоминается в двух сообщениях Освободителя Хосе де Сан-Мартина в отношении его войск, официальная «Газета» перевела его как «крестьян-патриотов», свидетельствуя о нежелании правящих элит использовать слово с «варварскими» коннотациями или о предосторожности перед возможным бунтом.

Можно предположить, что к середине XIX века, судя по тому, как режим Росаса относился к крестьянам, и унитарии, и федералисты использовали этот термин как метафорическую критику. Факт остается фактом: в 1880-х годах Висенте Фидель Лопес в своей «Истории Аргентинской Республики» заявил, что «гаучо больше не существует: сегодня для нас это Легенда семидесятилетней давности».

Имея такие инструменты, неудивительно, что литература более свободно описывала гаучо. Более свободно и более противоречиво. Иногда причины различий четко выражены, как на той ясной странице, где Луис В. Мансилья сравнивает двух знакомых ему гаучо: Чаньилао, теперь проводника индейцев, и Камило Ариаса, который для автора – «крестьянский гаучо, но не гаучо», потому что, как он уточняет:
«Это два разных типа. Крестьянский гаучо – это тот, у кого есть дом, постоянное место жительства, привычка к труду, уважение к власти, на стороне которой он всегда будет, даже вопреки своим убеждениям».
А «Настоящий гаучо – это скитающийся креол, который сегодня

здесь, завтра там; игрок, забияка, враг всякой дисциплины; который избегает службы, когда наступает его черед, прячется у индейцев после поножовщины или присоединяется к мятежу, когда тот поднимается» («Экскурсия к индейцам ранкеле», 1870).

Пастух, который в итоге у Дона Сегундо Сомбра Рикардо Гиральдеса (1926) будет предельно честным, покорным, умелым и трудолюбивым, без потери этих достоинств обретает в образе «Англичанина с костями» Бенито Линча (1924) другие черты, такие как примитивность, хитрость или вульгарность. А если в «Еврейских гаучо» (1910), благодаря объяснимой и осознанной склонности автора к интеграции, он наделен благородством и храбростью, щедростью и гостеприимством, то в рассказах Фрай Мочо, написанных ранее, крестьянин, переместившийся в Литораль из-за своего врожденного кочевничества, может превратиться в преступника, скотокрада и контрабандиста. Он может даже отказаться от своей неотъемлемой половины, так как «На островах можно жить без дома, без одежды, без оружия и без семьи, но не без каноэ, которое становится домом и лошадью» (Фрай Мочо, «Земля матреров»).

Жизнь, таким образом, кажется все больше сливается с литературой, настолько, что некоторые реальные персонажи становятся литературными, а некоторые литературные образы украшают реальность на ужинах, праздниках, карнавалах, встречах в клубах и креольских кругах. Можно предположить, что из первых креольских поэтов, из Хуана Морейры, из множества решающих страниц «Мартин Фьерро», а также из персонажей, уже ставших карикатурными, как Ормига Негра, или многократно переосмысленных, как Сантос Вега, появилась категория людей, которых преследовали, угнетали власть имущие, которых била несправедливость или судьба, и эти обстоятельства вели их к бунту, к дезертирству из армии или к противостоянию с институтами и их основными постулатами.

Это были люди, в которых следы прошлого, пережитого как клеймо, оставались свежими и восприимчивыми к утверждениям Эзекиэля Мартинеса Эстрады, который, описывая сына Завоевания на наших землях, писал: «Отец принадлежал к захватчикам и уйдет; мать — к побежденным и умрет; но он станет народом, который останется» («Рентгенография пампы»).

Для Хорхе Луиса Борхеса это существование проявляется очень рано и приобретает в его повествовании постоянную черту: оно напоминает сказку, мини-историю между жизнью и сном. Уже взрослым он признавался, каким для него было знакомство с пампой и гаучо:
«Когда я узнал, что этот бесконечный простор — это пампа, а люди, работающие на ней, — гаучо, как персонажи Эдуардо Гутьерреса, они показались мне окруженными особым ореолом. Всегда так было для меня: всю свою жизнь я приходил к вещам после того, как встречал их на страницах книг».

Aquí tienes la traducción al ruso del texto:

С тех пор как он его прочитал и представил, персонаж оказывал на него особое очарование. Какие трансформации претерпел миф в его руках? Что сделала его литература с прежним? Прежде всего, о исторической фигуре, о «всаднике, человеке, который видит землю с лошади и управляет ею», он писал уважительные и восхищенные строки, а в своем стихотворении «Гаучос» (Похвала тени) изложил идеи, которые с небольшими изменениями он продолжал отстаивать: «Они были страдающими, целомудренными и бедными» /…/ «Они умирали и убивали с невинностью» /…/ «Они не дали истории ни одного вождя».

Культ гаучо был установлен в определенные сроки и с конкретными целями (виноват, как всегда, реакционер Леопольдо Луго́нес, «позднее раздутое Рикардо Рохасом»), Борхес считает, что эта добровольная приверженность ошибочна, произвольна и закрепляет давно критикуемые недостатки, превращая в нечто существенное и общее то, что было скорее секторальным, ограниченным количеством людей в определенном географическом месте. Однако эта операция спасения и возведения на пьедестал позволяет ему продемонстрировать нечто, что его интересует и даже, можно сказать, завораживает: преобладание литературного, мифологического в формировании национального сознания народа. Таким образом, героический образ гаучо становится трудным символом, и даже сам Герхунов, в тексте 20-х годов, пишет: «Когда националисты говорят о гаучо и индейцах, они скользят по нечёткому поверхностному слою поэзии. Они используют две индивидуальности, исчезнувшие в буре аргентинского прогресса, как риторическое украшение».

О каком гаучо идет речь в его знаменитой книге? О той калейдоскопической конформации, в формировании которой он сам тоже сыграл большую роль? История хорошо объясняет эту парадоксальность, возникающую с самого названия. Для него, сознательно или бессознательно, это двойной парадокс, потому что оно не только противопоставляет два, казалось бы, исключающих друг друга термина, но и усиливается внутри, поскольку еврейский вклад связан с сельским хозяйством, устойчивым и оседлым, а гаучо символизирует скитание, кочевничество, постоянные перемещения, отсутствие привязанности к маленькому участку земли, а наоборот, к огромной пампе и ранчо. Наконец, Хорхе Луис Борхес (всегда Борхес, который, кроме того, кое-что знал о реализме и фантастической литературе) ставит смертельную точку в вопросе: в своем рассказе «Негодяй», из «Доклада Броди», главный герой, дон Сантьяго Фишбайн, заявляет: «Не знаю, говорил ли я вам уже, что я из Энтре-Риоса. Не скажу, что мы были еврейскими гаучо; еврейских гаучо никогда не было. Мы были торговцами и фермерами».

Но, в отличие от сионистской идеи, Герхунов был настоящим «ассимилятором», с «чрезмерным стремлением к интеграции» (Давид Вьенас). Или, если угодно, и на протяжении всей своей жизни, противоречивым и приходящим сионистом. Как подчеркивает Леонардо Сенкман (Еврейская идентичность в аргентинской литературе), «Сионизм Герхунова двуликий: он признает еврейскую национальность исключительно для тех евреев, которых преследуют и которым нужна родина, но он спешит заявить о гражданской лояльности еврея, который, как и он сам, живет в свободной стране». И затем: «С 1918 года (конец Первой мировой войны) он уже не будет писать тех антисионистских слов по поводу погромов в Румынии в 1906 году: ‘Израильтяне не нуждаются в возвращении в Сион. Что необходимо, так это предоставить им место, где их не будут резать. Для этого лучше даже Чубут, чем двадцать метров земли у султана, бесплодной и унылой'».

Выделяется активная позиция писателя и журналиста по поводу дела союзников во Второй мировой войне, защиты сионизма и распространения достоверной информации о Холокосте. Это первое выражалось через антифашистскую организацию «Аргентинское действие», культурную организацию, близкую к Коммунистической партии, – Группировку интеллектуалов, артистов, журналистов и писателей (AIAPE), вице-президентом которой он стал, а также через Комиссию по антинацистской журналистской помощи. Второе – через участие в создании Еврейского общества Аргентины и деятельности Агентства по делам Палестины. Третье – особенно через публицистику, являвшуюся неотъемлемой частью его институциональной деятельности, например, страницы портенйской газеты La Nación или антифашистские издания такие, как Antinazi и Argentina Libre, а также различные публикации еврейской общины, такие как Davar, Judaica, Jalda, Vida Nuestra и Mundo Israelita.

Этот опыт ясно очерчивает дугу, которая в его идеях ведет от первоначальной идеи интеграции в первые десятилетия прошлого века к более укрепленной защите от растущего антисемитизма, вызванного фашизмом и нацизмом, поддержке сионистского решения и созданию Государства Израиль, «где его личное и литературное участие изменило, дополнило и даже в каком-то смысле опровергло тот начальный труд» (пишет один из его самых беспристрастных биографов, Рикардо Фейерстейн).

Герхунов был писателем и эссеистом с утонченным стилем, иногда несколько риторическим, но всегда документированным. Его самая известная работа – это коллекция рассказов и картин быта; он также занимался эссеистикой, но именно в рассказах он проявил свои лучшие качества, как видно в его наиболее цитируемом произведении и в рассказах «La jofaina maravillosa» (1922). Еврейский писатель из Энтре-Риоса оставил нам, помимо прочих произведений, работы такие как «Cuentos de ayer» (1919), «La asamblea de la buhardilla» (1925), книгу о Гейне, «Enrique Heine, el poeta de nuestra intimidad» (1927), «Los amores de Baruj Espinoza» (1932), «La clínica del doctor Mefistófeles» (1937), «Entre Ríos, mi país» (1950). О его особенном стиле написания однажды сказал Антонио Рекени: «Проза Альберто Герхунова – одна из самых совершенных, когда-либо написанных в Аргентине. Удивляет, как тот, кто вырос среди сельских рабочих Энтре-Риоса и ряженых из Буэнос-Айреса, без особого знакомства с литературой, до того как он рано открыл для себя «Дон Кихота», смог создать такое безупречное, насыщенное и удачное выразительное средство».

Начала Герхунова в активной жизни и ручной работе, его страсть к знаниям, поглощение народной мудрости, культура бедных, иммигрантов, самоучек, отмечают его жизнь, сложную и многогранную, с идеологическими и политическими взлетами и падениями, с его противоречиями, как будто он всегда повторял в своих действиях и мыслях парадокс названия, которое принесло ему славу.